Пол Кругман

Почему я стал экономистом

Написание учебников для начинающих имеет некоторые, несколько неожиданные, побочные эффекты. Возвращаясь к началам -- чтобы объяснить молодому читателю, почему экономическая теория нужна и полезна -- волей-неволей начинаешь вспоминать, почему ты сам выбрал эту дисциплину. Так что пару дней назад я поймал себя на том, что я снова думаю о выборе, который я сделал много лет назад. (Пытался ли я этими размышлениями отвлечься от работы над книгой? Конечно!) Когда я был студентом, экономика сама по себе меня особенно не интересовала. Куда больше меня интересовала история: я хотел понять судьбу империй и предназначение королей. Но я выбрал более узкий предмет. Почему?

С легким сожалением я задал себе этот вопрос, когда пересматривал раздел о рикардовой модели земельной ренты. Эта модель знакома каждому экономисту; крестьяне сначала обрабатывают лучшую землю, потом ту, что немного хуже, и так далее. Конкуренция среди землевладельцев гарантирует, что каждый крестьянин получает не меньше, чем он мог бы получить, обрабатывая лучший из необработанных еще участков; конкуренция среди крестьян -- что он получает не больше. Этакий превосходный пример экономической логики в действии.

Но, когда я переписывал этот раздел, мне неожиданно привиделся умный, но циничный, студент, заявляющий, что все это чепуха -- землевладельцы просто сговорятся, чтобы держать крестьян в узде. Исторически, этот студент часто -- но не всегда -- был бы прав. В самом деле, мой старый учитель, Евсей Домар, написал классическую статью о том, что крепостное право и рабство ДЕЙСТВИТЕЛЬНО вводились правящими классами в ответ на недостаток труда. Россия, например, применяла очень строгие ограничения на мобильность крестьян аж с XVI века, и именно потому, что иначе доступность новых плодородных земель в пограничных районах могла дать крестьянам новые возможности торговаться за улучшение своего положения. И, конечно же, рабство, которое на Западе вымерло вместе с крепостным правом в трудообильные средние века, появилось снова в условиях изобилия земли в Новом Свете.

С другой стороны, так получалось не всегда. Английские крестьяне не были закрепощены заново после того, как "черная смерть" подняла их поденную плату. Попытки создать систему крепостного права в Америке провалились. Рабство в конце концов отменили. В современном мире заработная плата более или менее точно отражает предельную производительность труда.

Предположим теперь, что я задаю вопрос: почему недостаток труда иногда ведет к росту заработной платы, а иногда -- к политическому действию правящего класса, направленному на удержание простолюдинов в повиновении? И меня не устраивает простой рассказ о том, что случилось в том или ином конкретном случае. Мне необходима широко применимая модель, вроде рикардовой модели земельной ренты. Другими словами, мне необходима теория, которая выходит за рамки объяснения того, что уже случилось.

Конечно, такой модели нет. Еще того хуже, я не только не слышал про такие модели, но даже не знаю, с какой стороны стоит начинать их создание. Моя озадаченность, я полагаю, не связана с моим невежеством в области политической науки и социологии. Экономисты делают множество неточных предсказаний, но у них все же есть метод -- систематический способ размышления о мире, который чаще правилен, чем нет -- который дает им реальное, хотя и не совершенное, знание. (Именно за это, кстати, их и ненавидят непрофессиональные комментаторы и ученые других обществоведческих специальностей.) Другие общественные науки еще не создали ничего даже отдаленно эквивалентного. Конечно, там и сям попадаются обрывки, и некоторые из них весьма интересны; попробуйте, к примеру, почитать Роберта Аксельрода. Но чаще всего, когда доходит до вопросов, которые мне по-настоящему интересны, одна точка зрения ничуть не лучше другой.

Когда я был молод и наивен, я воображал, что мои занятия экономикой со временем смогут перерасти в общую науку об обществе. Мне по-прежнему нравится читать и думать о более широких вопросах -- книга вроде Пушки, микробы и сталь Джареда Даймонда вполне может осчастливить меня на несколько недель вперед. Но ясность и сила экономического анализа могут избаловать: имея вкус к реально объясняющим моделям, уже трудно с энтузиазмом воспринимать более вольные спекуляции.

Воистину, другие общественные дисциплины все еще ждут своих Адамов Смитов. Когда-нибудь они дождутся; как писал Колин Мак-Ивди в своем предисловии к "Атласу древней истории" издательства "Пингвин", "Поскольку история есть ветвь биологической науки, сущность ее должна выражаться математически." Но пока, похоже, я застрял на своей повседневной работе.