Пол Кругман

Посинение белых воротничков

  От переводчика.
Эта статья была написана в 1996 году для специального выпуска журнала The New York Times Magazine, который тогда отмечал свое столетие. Редакция журнала попросила нескольких известных ученых написать о развитии их дисциплин так, как об этом могли бы написать в 2096 году. Написать об экономической науке попросили профессора Массачусеттского технологического института Пола Кругмана. И вот что получилось...

Оглядываясь на прошлое, стоит быть снисходительным. Нечестно порицать наблюдателей конца двадцатого века за неспособность предвидеть многое из того, что принесло с собой новое столетие. Долгосрочное социальное прогнозирование и сейчас далеко не точная наука, а в 1996 году основатели современной нелинейной социоэкономики и вовсе были никому не известными аспирантами. Тем не менее, даже тогда многие понимали, что основные силы, которые вызовут масштабные экономические изменения -- это продолжающееся развитие цифровых технологий с одной стороны и распространение экономического развития на некогда отсталые страны -- с другой. В этом смысле больших сюрпризов не случилось. Загадка состоит в том, почему эксперты того времени совершенно неправильно оценили последствия этих изменений.

Вероятно, лучший способ описать заблуждения тогдашних футуристов -- сказать, что, за немногими исключениями, они предсказывали появление "неконтактной" экономики -- хозяйственной системы, в которой люди отделены от непосредственного контакта с физическим миром. В будущем, как считалось, наступит "информационная экономика", которая будет производить главным образом нематериальные блага. Лучшие рабочие места достанутся "символьным аналитикам", которые будут гонять картинки по экранам компьютеров. Главным источником благосостояния и власти станут знания, а не традиционно важные ресурсы вроде нефти или земли.

Однако даже в 1996 году должна была быть очевидной глупость подобных построений. Во-первых, несмотря на все разговоры об информационной экономике, экономика в конце концов обслуживает потребителей. А потребителям не нужна информация -- им нужны осязаемые товары. В частности, миллиарды семей в странах "третьего мира", у которых в конце двадцатого века наконец-то появилась некоторая покупательная способность, не имели ни малейшего желания рассматривать красивые картинки на Интернет -- они хотели жить в приличных домах, ездить на автомобилях и есть мясо. Во-вторых, информационная революция конца двадцатого столетия была серьезным, но только частичным успехом. Простая обработка информации стала до невозможности быстрой и дешевой, но некогда самоуверенное движение за создание искусственного интеллекта двигалось от поражения к поражению. Как однажды с тоской заметил один из основателей движения Марвин Мински, "туманное понятие здравого смысла в действительности намного сложнее, чем большая часть технических знаний, которыми мы так восхищаемся". А для работы в физическом мире необходим именно здравый смысл -- именно поэтому даже в конце двадцать первого века все еще не существует роботов-водопроводчиков.

Пророки "информационной экономики" забыли элементарную экономику. Когда нечто доступно в огромных количествах, оно дешевеет. Мир, наполненный информацией -- это мир, в котором информация сама по себе имеет весьма невысокую рыночную стоимость. Обычно, когда экономика становится эффективной в некотором виде деятельности, относительная важность этой деятельности уменьшается, а не растет. Америка конца двадцатого столетия была потрясающе эффективной в производстве продуктов сельского хозяйства; именно поэтому в ней было очень мало фермеров. Америка конца двадцать первого столетия потрясающе эффективна в обработке рутинной информации; именно поэтому "белый воротничок" практически исчез со сцены.

Помня о вышеизложенном, обратимся теперь к пяти значительным экономическим тенденциям, которые наблюдатели 1996 года могли заметить, но не заметили.

Быстро растущие цены на ресурсы.

Первая половина девяностых годов двадцатого столетия была эпохой чрезвычайно низких цен на сырье. Тем не менее очень тяжело понять, почему все ожидали, что такое положение будет продолжаться неопределенно долго. Земля, как продолжали настаивать несколько одиноких скептиков -- это конечная планета. Когда два миллиарда жителей Азиатского континента начали приближаться к западным стандартам потребления, неотвратимо встал вопрос об ограниченности предложения минеральных ресурсов, ископаемых топлив и даже продуктов питания.

Знаки предостережения появлялись еще в 1996 году. Весной того года наблюдался временный рост цен на бензин, вызванный необычно холодной весной и ошибками в планировании поставок с Ближнего Востока. Хотя цены вскоре вернулись к прежнему уровню, этот эпизод должен был напомнить людям, что в середине девяностых годов индустриальные страны были так же уязвимы для перебоев с поставками нефти, как в начале семидесятых. Но предупреждение осталось незамеченным.

Вскоре, однако, стало ясно, что природные ресурсы стали гораздо более значимыми, чем когда бы то ни было. В девятнадцатом столетии огромные состояния были сделаны в промышленности, в конце двадцатого века -- в технологии; но сегодняшние миллиардеры -- это чаще всего владельцы больших участков земли и обладатели прав на добычу минерального сырья.

Окружающая среда как собственность.

В двадцатом столетии люди часто пользовались странными выражениями -- "бесплатный, как воздух", "тратить деньги, как воду" -- как будто воздух и вода были доступны в неограниченных количествах. Однако в мире, где у миллиардов людей достаточно денег, чтобы покупать автомобили, ездить на них в отпуска и везти с собой продукты питания в пластиковой упаковке, ограниченность окружающей среды стала самым важным фактором, сдерживающим рост уровня жизни.

К 1996 году уже было ясно, что один из способов уменьшить влияние лимитов окружающей среды -- это использовать рыночный механизм, преобразовать эти лимиты в новую форму прав собственности. Первый шаг в этом направлении был предпринят в начале 1990-х годов, когда правительство США разрешило производителям электрической энергии покупать и продавать права на определенные виды загрязнений. Этот принцип был вновь применен в 1995 году, когда правительство начало продавать с аукциона права на использование частотных полос электромагнитного спектра. Сегодня практически любая деятельность, негативно влияющая на окружающую среду, стоит очень дорого. Трудно поверить, что в 1995 году средняя семья могла заправить дом на колесах бензином по доллару за галлон, а затем заплатить всего пять долларов за въезд в Иосемитский национальный парк. Сегодня такая поездка будет стоить раз в пятнадцать дороже, даже с учетом инфляции.

Экономические последствия преобразования лимитов окружающей среды в права собственности были весьма неожиданны. Когда правительства всерьез взялись за взимание платы за загрязнение и пользование транспортыми артериями сверх их пропускной способности, стоимость лицензий на пользование окружающей средой стала весьма значительной частью издержек любого предприятия. Сегодня плата за такие лицензии составляет более 30% ВВП. Эта плата стала основным источником дохода правительства. Федеральный подоходный налог после нескольких снижений был окончательно отменен в 2043 году.

Возрождение большого города.

Во второй половине двадцатого века традиционный плотно населенный многоэтажный город, казалось, находился в неостановимом упадке. Современные телекоммуникации во многом устранили потребность непосредственного контакта между конторскими работниками, в результате чего многие компании перенесли свои административные функции из Манхэттена и других центральных деловых районов в пригородные офисные районы. Казалось, что города в том виде, как мы их знаем, исчезнут, а на их место придет бескнечная малоэтажная застройка, проколотая там и сям группами десятиэтажных административных зданий.

Однако эта фаза оказалась переходной. С одной стороны, высокие цены на бензин и стоимость лицензий на природопользование сделали непрактичными одиночные поездки в автомобиле. Сегодня на дорогах доминируют орды работающих по вызову микроавтобусов, маршруты которых эффективно расписываются сетью связанных между собой компьютеров. Однако, хотя такая система полуобщественного транспорта работает лучше, чем представлялось в двадцатом столетии (в ней, кстати, занято порядка четырех миллионов водителей) пригородная система транспортировки "от двери до двери" все еще занимает значительно больше времени, чем в те времена, когда можно было позволить себе поездку на работу или за покупками в собственном автомобиле. Более того, рабочие места, которые в изобилии существовали в пригородах -- в основном относительно рутинная конторская работа -- начали быстро сокращаться уже в середине девяностых годов. Часть конторской работы переместилась в страны с невысокой заработной платой, часть оказалось возможным полностью переложить на компьютеры. Перевести за границу или переложить на машины оказалось невозможным только работу, которая требовала непосредственного участия человека -- взаимодействия лицом к лицу или прямого контакта с физическими материалами. Короче говоря, эти функции лучше всего исполнялись в плотно населенных районах городов, которые обслуживались наиболее эффективным средством общественного транспорта: лифтом.

Здесь опять-таки были знаки раннего предупреждения. В начале девяностых годов было много разговоров о том, какой регион станет центром быстро растущей мультимедиа-индустрии. Силиконовая долина? Лос Анжелес? К 1996 году ответ был ясен -- победил... Манхэттен, где плотность городского населения поощряла близкие контакты лицом к лицу, которые оказались настоятельно необходимыми. Сегодня, само собой, Манхэттен может похвастаться почти таким же количеством 200-этажных зданий, как Санкт-Петербург или Бангалор.

Обесценивание высшего образования.

В девяностые годы двадцатого столетия все полагали, что ключ к экономическому успеху отдельных лиц и целых стран -- это высшее образование. Диплом коледжа, а может быть, и более высокая ступень образования, считались необходимыми для любого, кто мечтал о хорошей работе в качестве "символьного аналитика".

Однако анализ символов очень хорошо проводят компьютеры; им трудно справиться только с нелогичностью реального мира. Более того, символы очень легко передать в Асмару или Ла Пас, где их можно проанализировать за очень небольшую по сравнению с Бостоном цену. Таким образом, в этом столетии многие рабочие места, которые требовали высшего образования, удалось сократить, тогда как многие другие, как оказалось, вполне могут исполняться разумным человеком независимо от того, изучал ли он мировую литературу.

Эта тенденция должна была бы стать очевидной даже в 1996 году. В конце концов, самым богатым человеком в тогдашней Америке был Билл Гейтс, которому не понадобилось высшего образования, чтобы построить крупнейшую компанию, занятую в области информационных технологий.

Или, к примеру, паника по поводу сокращения штатов, охватившая Америку в 1996 году. Многие экономисты говорили о том, что темп сокращения рабочих мест в девяностые годы не был особенно быстрым по историческим меркам. Почему же сокращение стало новостью? Потому что оно впервые коснулось "белых воротничков" с университетскими дипломами, тогда как спрос на квалифицированных операторов оборудования и других "синих воротничков" был весьма велик. Это должно было послужить сигналом того, что дни быстро растущей премии за образование сочтены, однако каким-то образом никто этого не заметил.

В конце концов снижающаяся отдача от высшего образования вызвала кризис в самой системе образования. Зачем студенту проводить четыре года в колледже и еще несколько лет в аспирантуре или докторантуре, если у получаемых ими дипломов напрочь отсутствует денежный эквивалент? В наше время работа, для которой достаточно шести-двенадцати месяцев профессионального обучения -- уход за детьми, больными и престарелыми, плотницкое дело, управление домашним хозяйством (эта профессия приняла на себя значительную часть домашней работы, которую раньше бесплатно выполнял один из членов семьи) и т.д. -- приносит доход, сравнимый с тем, что получает человек с дипломом магистра, и намного превосходит доход доктора наук. Так что число поступающих в колледжи и университеты упало почти на две трети со времен пика, который пришелся на рубеж веков. Многие институты высшего образования не смогли выжить в этой жестокой среде. Известные университеты в основном справились с проблемой, но изменили свой характер и вернулись к своей прежней роли. Сегодня место вроде Гарварда -- это скорее социальный институт, нежели учебное заведение. Это место, где дети из богатых семей получают навыки вращения в обществе и заводят друзей среди себе подобных.

Экономика знаменитостей.

Последняя крупная экономическая тенденция этого столетия была подмечена внимательными наблюдателями в 1996 году, однако, каким-то образом большинство людей не смогли оценить ее по достоинству. Хотя мудрецы от бизнеса предрекали ведущую роль творчества и инновации по сравнению с рутинным производством, растущая легкость передачи и воспроизведения информации сделала почти невозможным получение создателями выгоды от своих творений. Если сегодня Вы разработали хорошую программу, завтра у каждого будет ее бесплатная копия, полученная по Сети. Если Вы записали отличный концерт, на следующей неделе пиратский компакт-диск с этой записью поступит в продажу в Шанхае. Если Вы сняли чудесный фильм, в следующем месяце его высококачественную видеоверсию можно будет купить в Мехико.

Как же тогда можно получить выгоду от творчества? Ответ становился очевидным еще столетие назад: творчество должно приносить выгоду косвенным путем, продвигая продажу чего-то еще. Точно так же как автомобильные компании субсидируют автогонщиков, стремясь придать своим автомобилям больше остроты в глазах потребителей, производители компьютеров сегодня субсидируют разработчиков программного обеспечения, чтобы создать лучший образ своей торговой марки. Доходы "Четырех сопрано" от записей на удивление невелики -- записи служат лишь рекламой их концертов на стадионах. Поклонники, само собой, ходят на концерты не для того, чтобы слушать музыку (это куда лучше удается дома), но чтобы увидеть своих кумиров воочию. Предсказательница технологии Эстер Дайсон совершенно правильно поняла это еще в 1996 году: "С помощью бесплатно распространяемого информационного наполнения можно создать себе славу. Затем можно отправляться ее доить". Короче говоря, вместо экономики знаний мы стали экономикой знаменитостей.

К счастью, технология, котрая не позволила извлекать прямую выгоду из знания, создала множество возможностей для знаменитостей. Мир, где существует 500 телевизионных каналов -- это идеальное место для возникновения множества субкультур, в каждой из который есть свои культурные герои. Есть люди, готовые платить за возможность лично увидеть не только певиц, но и журналистов, поэтов, математиков и даже экономистов. Когда Энди Уорхол предсказывал мир, в котором каждый будет знаменит в течение пятнадцати минут, он был неправ: есть потрясающее число людей, которые замениты, но не потому, что слава быстро проходит, а потому, что есть много способов быть знаменитым в невероятно разнообразном обществе.

Тем не менее, экономика знаменитостей кое с кем обошлась жестоко -- особенно с теми, у кого есть наклонности к наукам. Сто лет назад было возможно зарабатывать средства к существованию, занимаясь более или менее чистой наукой. Человек вроде меня мог прилично зарабатывать, будучи профессором в университете, получая дополнительный доход от продажи написанных им учебников. Сегодня, однако, место преподавателя трудно найти, да и дохода оно приносит немного. И уж тем более невозможно заработать продажей книг. Если Вы хотите посвятить себя наукам, есть только три возможности (те же, что существовали в девятнадцатом столетии, до появления исследовательских институтов). Как Чарльз Дарвин, можно родиться в богатой семье и жить наследством. Как Альфред Уоллес, менее удачливый сооткрыватель эволюции, можно зарабатвыать на жизнь чем-то другим, а наукой заниматься в свободное время. Или, как многие ученые девятнадцатого столетия, можно заработать на научной репутации, читая платные лекции.

Знаменитость, однако, хоть и встречается чаще, чем когда бы то ни было, все еще не дается легко. Именно поэтому для меня столь ценна возможность написать эту статью. Меня не раздражает моя работа в ветеринарной клинике, но я всегда хотел быть профессиональным экономистом. Эта статья -- мой шанс осуществить свою мечту.