Джон Мейнард Кейнс,
"Экономические последствия мира" (1919)

Глава 6
Европа после Договора

Эта глава должна быть исполнена пессимизма. Договор не содержит никаких положений, направленных на экономическое оздоровление Европы: ничего, что могло бы сделать побежденные Центральные империи добрыми соседями, ничего, что могло бы стабилизировать новые государства Европы, ничего, что могло бы восстановить Россию; не содействует он никаким образом и большей экономической солидарности среди самих Союзников; в Париже не было достигнуто никаких соглашений касательно восстановления беспорядочных финансов Франции и Италии, а равно и об изменениях в системах Старого и Нового Света.

Совет четырех не уделял никакого внимания этим вопросам, занятый иным: Клемансо желал сокрушить экономическую жизнь своего врага, Ллойд Джордж -- заключить сделку и привезти домой что-нибудь, о чем общественность могла бы поговорить с неделю, а Президент -- не делать ничего, что не было бы справедливо и правильно. Поразительно: фундаментальная экономическая проблема Европы, голодающей и распадающейся перед их глазами, была единственным вопросом, к которому было невозможно привлечь интерес Четырех. Репарации стали для них главным вопросом из области экономики, и они решили этот вопрос как задачу из области теологии, политики, или предвыборных фокусов -- со всех возможных точек зрения, кроме той, что принимала во внимание экономическое будущее государств, чью судьбу они решали.

На этом я ненадолго оставлю Париж, конференцию и договор, чтобы рассмотреть сегодняшнее положение дел в Европе, каким его создали война и мир; я не намерен более проводить различий между неизбежными плодами войны и превратностями мира, которых можно избежать.

Существенные факты, на мой взгляд, излагаются просто. Европа представляет собой самую плотную группировку населения в мировой истории. Население это привыкло к относительно высокому уровню жизни, от которого, даже сейчас, некоторые его слои ожидают скорее улучшения, нежели падения. По отношению к другим континентам Европа не является самодостаточной; более конкретно, она не может кормить себя. Население не распределено равномерно -- значительная его часть сосредоточена в относительно небольшом числе плотно населенных промышленных центров. Это население обеспечивало себе средства к существованию в довоенный период, без значительных излишков, с помощью тонкой и невероятно сложной организации, основания которой поддерживались добычей угля, черной металлургией, транспортом и непрерывными поставками импортных продуктов питания и сырья с других континентов. Ввиду разрушения этой организации и прекращения поставок, часть этого населения лишилась средств к существованию. Эмиграция недоступна этому избыточному населению, ибо потребуются годы, чтобы перевезти его за моря, даже если бы удалось найти страны, готовые их принять (а таких нет). Опасность, стоящая перед нами, таким образом, состоит в быстром падении уровня жизни населения европейских стран до точки, которая для многих будет означать реальный голод (что уже случилось в России и почти случилось в Австрии). Люди не всегда будут умирать тихо, ибо голод, который приводит одних в состояние летаргии и безнадежного отчаяния, вызывает у других нервную неустойчивость истерии и отчаянный гнев. И эти последние, попав в безнадежное положение, способны перевернуть остатки организации и утопить саму цивилизацию в отчаянных попытках удовлетворить всепоглощающую личную нужду. Такова опасность, против которой сейчас должны объединиться наши ресурсы, смелость и идеализм.

13 мая 1919 года граф Брокдорф-Ранцзау направил мирной конференции союзников отчет немецкой экономической комиссии, которой было поручено изучить эффект условий мирного договора на положение населения Германии. "При жизни двух последних поколений", сообщала комиссия, "Германия превратилась из аграрного государства в государство индустриальное. Оставаясь аграрной страной, Германия могла прокормить 40 миллионов жителей. Став же страной индустриальной, она смогла обеспечить средства к существованию населению в 67 миллионов; в 1913 году импорт продуктов питания составил, округленно, 12 миллионов тонн. Перед войной, около 15 миллионов человек в Германии зарабатывали себе на жизнь внешней торговлей, мореплаванием и использованием, прямым или косвенным, импортного сырья". После пересказа основных положений мирного договора в отчете говорится: "Ввиду спада производства и экономической депрессии, вызванной потерей колоний, торгового флота и инвестиций, произведенных в других странах, Германия окажется не в состоянии импортировать из-за рубежа адекватное количество сырья. Огромная часть германской промышленности, таким образом, будет обречена на неотвратимое уничтожение. Потребность в импорте продовольствия значительно возрастет, в то время как возможности удовлетворить этот спрос сильно уменьшатся. Очень скоро Германия окажется не в состоянии обеспечить хлебом и работой многие миллионы ее жителей, которым не будет дозволено зарабатывать себе на жизнь мореплаванием и торговлей. Этим людям стоило бы эмигрировать, но это невозможно, во многом потому, что многие страны будут возражать против любого притока иммигрантов из Германии. Исполнение условий мирного договора, таким образом, означает для Германии потерю нескольких миллионов человек. Эта катастрофа не заставит себя ждать, ибо здоровье населения подорвано экономической блокадой во время войны и голодом во время перемирия. Никакая помощь, сколь угодно большая, предоставляемая в течение сколь угодно долгого периода времени, не сможет предотвратить эти массовые смерти". "Мы не знаем и, более того, мы сомневаемся", заключает отчет, "понимают ли делегаты Союзных держав неизбежные последствия, которые наступят, если Германия, густо населенное индустриальное государство, тесно связанное с мировой экономической системой и имеющее потребности в импорте огромного количества сырья и продуктов питания, неожиданно окажется в фазе своего развития, соответствующей ее экономическому положению и численности населения, существовавшим полвека назад. Те, кто подпишет этот договор, подпишут смертный приговор многим миллионам мужчин, женщин и детей Германии".

Я не знаю адекватного ответа на эти слова. Обвинение это по меньшей мере так же справедливо в отношении Австрии, как и в отношении Германии. В этом состоит стоящая перед нами фундаментальная проблема, по сравнению с которой вопросы урегулирования территориальных споров и баланса сил в Европе не имеют значения. Многие известные из истории катастрофы, отбросившие прогресс человечества на столетия, произошли именно из-за неожиданного прекращения (волею Природы или деяниями человека) временных благоприятных условий, которые позволили населению вырасти до численности, большей, чем та, которую можно обеспечить, когда благоприятные условия заканчиваются.

Существенные особенности сложившейся ситуации можно свести в три группы: во-первых, абсолютное падение, по состоянию на сегодня, внутренней продуктивности Европы; во-вторых, развал транспорта и торговли валютой, посредством которых ее продукты могли доставляться туда, где они были нужнее всего; и, в- третьих, неспособность Европы совершать ее обычные покупки за рубежом.

Падение продуктивности оценить нелегко; к тому же оно может быть преувеличено. Однако его непосредственные симптомы наблюдаются повсюду, и фактор этот стал главным бременем тщательно продуманных предупреждений мистера Гувера. Причин ему множество: сопряженные с насилием длительные беспорядки в России и Венгрии; создание новых правительств и их неопытность в регулировании экономических отношений, как в Польше и Чехословакии; потери квалифицированного труда по всему континенту, вызванные гибелью людей в войне и продолжением мобилизации; падение эффективности, вызванное длительным недоеданием в Центральных империях; истощение почвы из-за недостаточного применения минеральных удобрений в ходе войны; брожение умов трудящихся классов в связи нерешенностью фундаментальных экономических вопросов их жизни. Но превыше всего (говоря словами мистера Гувера) "значительное ослабление усилий как рефлекс физической усталости широких масс населения от лишений, умственного и физического напряжения войны". Многие люди по той или иной причине не работают вовсе. По сведениям мистера Гувера, сводки европейских бюро занятости за июль 1919 года показывали, что 15 миллионов семей получали пособия по безработице в той или иной форме, причем источником этой платы служила главным образом постоянная инфляция валюты. В Германии, кроме того, существует дополнительный отрицательный стимул для труда и капитала (поскольку условия репарации понимаются буквально): все, что они могут произвести сверх минимального уровня поддержания существования, будет у них конфисковываться в течение многих лет.

Однозначные данные, имеющиеся в нашем распоряжении, пожалуй, добавляют весьма немного к общей картине разложения. Однако я напомню читателю об одном или двух фактах. Производство угля в Европе в целом упало на 30%; при этом от угля зависит большая часть отраслей промышленности в Европе и вся ее транспортная система. До войны Германия производила 85% продуктов питания, потребляемых ее населением, однако сейчас продуктивность почвы упала на 40%, а эффективное качество живого скота -- на 55%. (1*) Что же касается европейских стран, которые ранее обладали значительными пригодными для экспорта излишками, то Россия, ввиду развала транспорта и уменьшения производства, похоже, голодает сама. Венгрия, помимо прочих бед, была ограблена румынами сразу после уборки урожая. Австрия съест весь свой урожай 1919 года до конца календарного года. Цифры слишком потрясающи, чтобы убеждать; если бы они не были такими плохими, наше доверие к ним было бы больше.

Но даже если уголь и можно добыть, а зерно -- убрать, развал европейской системы железных дорог не позволяет их перевезти; даже когда товары можно произвести, развал европейской валютной системы не позволяет их продать. Я уже описывал потери, нанесенные войной и условиями перемирия транспортной системе Германии. Но даже в таких условиях положение Германии, принимая во внимание ее способность воспроизвести потерянное, вероятно, не настолько серьезно, как у некоторых из ее соседей. В России (о которой, однако, у нас очень мало точной и достоверной информации) состояние подвижного состава считается безнадежным, что является одним из главных факторов ее экономического развала. В Польше, Румынии и Венгрии положение ненамного лучше. Тем не менее жизнь современной промышленности зависит от эффективной работы средств транспорта; население, которое обеспечивало свою жизнь этими средствами, не может продолжать жить без них. Упадок валюты и неверие в ее покупательную способность, еще более усугубляет эти неприятности, что следует обсудить более детально в связи с внешней торговлей.

Как же тогда видится нам Европа? Сельское население, способное поддерживать свое существование плодами собственного сельскохозяйственного производства, но без привычного излишка для городов, а также (в результате недостаточности импортных материалов а, следовательно, и разнообразия и количества пригодных к продаже товаров, произведенных в городах) обычного стимула продавать продукты питания в обмен на другие товары; население промышленных районов, не способное поддерживать в себе силы ввиду недостатка продовольствия, неспособное заработать себе на жизнь ввиду недостатка материалов и, таким образом, неспособное к продуктивной деятельности вообще. Однако, по словам мистера Гувера, "примерная оценка показывает, что население Европы по меньшей мере на 100 миллионов человек больше, чем можно поддерживать без импорта, и потому это население должно жить производством и продажей экспортных товаров".

Проблема возобновления бесконечного цикла производства и обмена во внешней торговле приводит меня к необходимости обсудить положение валюты в Европе.

Говорят, что Ленин объявил, что лучший способ уничтожить капиталистическую систему -- это уничтожить деньги. С помощью продолжительной инфляции правительства могут конфисковывать, тайно и незаметно, важную часть благосостояния своих граждан. Таким методом они не только конфискуют, но конфискуют произвольно; и, хотя этот процесс разоряет многих, он реально обогащает некоторых. Сам вид этого произвольного перераспределения богатства наносит удар не только по обеспеченности, но и по уверенности в справедливости существующего распределения благосостояния. Те, кому такая система приносит блага, несоизмеримые с их достоинствами и далеко превосходящие даже их ожидания и желания, становятся "спекулянтами", вызывающими ненависть со стороны буржуазии, разоренной инфляцией, и не меньшую ненависть со стороны пролетариата. В периоды инфляции, когда реальная ценность валюты беспорядочно колеблется от месяца к месяцу, все постоянные отношения между должниками и кредиторами, составляющие основу капитализма, становятся беспорядочными до бессмысленности; процесс накопления благосостояния вырождается в азартную игру и лотерею.

Ленин определенно был прав. Нет более надежного способа разрушить основы общественного устройства, чем уничтожить деньги. Процесс этот привлекает все скрытые силы экономических законов на сторону разрушения, и делает это способом, который не виден и одному человеку из миллиона.

В заключительный период войны правительства всех воюющих стран, по нужде или из-за некомпетентности, занимались тем, что большевики творили намеренно. Даже сейчас, когда война окончилась, большинство из них из слабости продолжают ту же вредную практику. Более того, правительства Европы, многие из которых сегодня не только слабы, но и неосторожны в методах, ищут способа направить на "спекулянтов" недовольство народа, вызванное очевидными последствиями их порочных методов. Эти "спекулянты", вообще говоря, составляют предпринимательский класс капиталистов -- активный и конструктивный элемент капиталистического общества, который в период растущих цен богатеет независимо от своего желания. Если цены постоянно растут, любой торговец, приобретающий товары для перепродажи или имеющий в своем распоряжении производственные мощности, неизбежно зарабатывает прибыли. Направляя ненависть на этот класс, европейские правительства делают очередной шаг в фатальном процессе, который острый ум Ленина спроектировал сознательно. Сочетая народную ненависть к классу предпринимателей с ударом, уже нанесенным общественному благосостоянию насильственным и произвольным разрушением договора и установившегося равновесия благосостояния, что является неизбежным результатом инфляции, эти правительства быстро исчерпывают возможности для поддержания экономического порядка девятнадцатого столетия. Но у них нет никакого плана для его замены.

Мы, таким образом, наблюдаем в Европе крайнюю слабость класса капиталистов, возникшего в период триумфа промышленности девятнадцатого столетия и всего несколько лет назад казавшегося нашим всемогущим господином. Ужас и страх среди людей этого класса сейчас настолько велики, а их вера в свое место в обществе и свою нужность для общественного организма так принижена, что они становятся легкой мишенью для давления со стороны общества. Такого не было в Англии двадцать пять лет назад, а в Соединенных Штатах нет и сейчас. Тогда капиталисты верили в себя, с свою ценность для общества, в обоснованность своего существования, в свое право радоваться своему богатству и без ограничений осуществлять свои полномочия. Сейчас они трепещут перед каждым оскорблением -- назовите их прогерманской партией, международными финансистами или спекулянтами, и они дадут Вам любой выкуп по Вашему выбору только чтобы о них не говорили так резко. Они позволяют уничтожать себя своим собственным инструментам -- правительствам, которые они же создали и прессе, которой они же владеют. Вероятно, историческая правда состоит в том, что никакой общественный строй не может погибнуть иначе, как от своей собственной руки. В более сложном мире Западной Европы воля Всевышнего может достичь своей цели более ловко и совершить революцию руками какого-нибудь Клотца или Джорджа так же неотвратимо, как совершила ее интеллектом, слишком безжалостным и эгоистичным для нас, кровожадных философов России.

Инфляционные явления в валютных системах Европы достигли невиданного размаха. Правительства воюющих стран оказались недостаточно способны, недостаточно решительны или слишком близоруки, чтобы получить в свое распоряжение необходимые ресурсы путем сбора налогов или получения займов, а потому восполнили недостаток, печатая банкноты. В России и Австро- Венгрии этот процесс дошел до того, что для целей внешней торговли национальная валюта практически полностью потеряла ценность. Польскую марку можно приобрести примерно за полтора доллара, а австрийскую крону -- меньше чем за доллар, но продать их невозможно. Немецкая марка стоит на биржах меньше двух долларов. В большинстве других стран Восточной и Юго- Восточной Европы реальное положение почти так же плохо. Валюта Италии упала почти до половины своей номинальной стоимости несмотря на то, что стоимость эту все еще до некоторой степени можно регулировать; на французскую валюту существует неопределенный рынок; даже стерлинг серьезно упал в цене и имеет весьма неясные перспективы.

Однако, хотя стоимость этих валют носит весьма неопределенный характер за рубежом, они никогда, даже в России, не теряли полностью свою покупательную способность внутри страны. Привычка доверять деньгам государства настолько глубоко укоренилась в умах граждан всех стран, что они не могут не верить, что когда-нибудь эти деньги вернут себе хотя бы часть своей номинальной стоимости. Им кажется, что деньги имеют ценность сами по себе; они не понимают, что реальное благосостояние, которое когда-то означали эти деньги, исчезло раз и навсегда. Привычка эта поддерживается различными законодательными мерами, с помощью которых правительства пытаются контролировать внутренние цены и таким образом поддержать покупательную способность своих денег. Таким образом, сила закона поддерживает покупательную способность денег в отношении некоторых товаров, а с ней и силу привычки, и обычай продолжает существовать, особенно среди крестьян: они по- прежнему хотят копить бумагу, которая в действительности не стоит ничего.

Однако поддержание несуществующей ценности валюты, выраженное силой закона в регулировании цен, содержит в себе семена окончательного распада экономики, и очень быстро иссушает источники предложения. Если человек обменивает продукты своего труда на бумагу, которую, как вскоре подсказывает ему практический опыт, он не может использовать, чтобы приобрести то, что ему требуется, по ценам, сравнимым с той, что он получил за свои собственные продукты, он будет оставлять свои продукты у себя, от души раздавать их друзьям и соседям, или вкладывать меньше труда в производство. Система, вынуждающая обмен товарами совершаться по ценам, отличным от их реальной относительной стоимости, не только снижает производство, но и ведет к потерям и неэффективности бартера. Если, однако, правительство воздерживается от регулирования и позволяет делам идти своим чередом, цены на жизненно необходимые товары быстро достигают уровня, доступного только богатым, обесценивание денег становится очевидным, и мошенничество, жертвой которого стало общество, уже нельзя скрыть.

Влияние же на внешнюю торговлю борьбы с инфляцией методами регулирования цен и охоты за спекулянтами еще хуже. Как бы ни обстояли дела дома, валюта быстро достигает своего реального уровня стоимости за рубежом, в результате чего цены внутри страны и за ее пределами теряют свою нормальную связь. Цена импортных товаров в пересчете по текущему курсу значительно превосходит местные цены, так что многие жизненно необходимые товары не будут импортироваться частным образом и должны будут поставляться правительством, которое, продавая их дешевле цены покупки, продвигается еще на шаг ближе к банкротству. Хлебные субсидии, существующие сегодня почти по всей Европе -- лучший пример такого рода явления.

Страны Европы делятся в настоящее время на две группы в зависимости от того, как себя проявило это зло: одни были отсечены от международной торговли блокадой, другие платили за свой импорт ресурсами своих союзников. Я считаю Германию типичным примером первого, а Францию и Италию -- второго.

Объем наличных денег, находящихся в обращении в Германии, примерно в десять раз (2*) превосходит тот, что существовал до войны. Стоимость марки по отношению к золоту -- примерно одна восьмая ее прежней стоимости. Поскольку мировые цены по отношению к золоту более чем удвоились, цены внутри Германии должны быть в шестнадцать-двадцать раз выше, чем перед войной, если предположить, что они связаны с ценами за пределами Германии (3*). Однако это не так. Несмотря на огромный рост цен в Германии, в среднем цены выше довоенных не более чем в пять раз, если говорить только об основных товарах; невозможно представить себе их дальнейший рост, если только соответствующим (и не менее энергичным) образом возрастет и уровень заработной платы. Существующее неполное приспособление цен (помимо других препятствий) замедляет двумя путями возрождение внешней торговли -- необходимое условие экономического восстановления страны. Во- первых, импортные товары находятся за пределами покупательной способности широких масс населения (4*), и поток импортных товаров, который, как ожидалось, последует за снятием блокады, оказался коммерчески невозможным (5*). Во-вторых, весьма опасно для торговца или производителя приобретать за иностранную валюту товар, в уплату за который должна быть получена немецкая марка с ее неопределенной и, возможно, нереализуемой стоимостью. Это последнее препятствие возрождению торговли часто остается незамеченным и привлекает к себе очень мало внимания. В настоящее время невозможно сказать, сколько в пересчете на иностранную валюту будет стоить марка через три месяца, шесть месяцев или год, а валютная биржа не может дать хоть сколько- нибудь надежной котировки. Таким образом, возможно, что немецкий торговец, озабоченный своей будущей кредитоспособностью и репутацией, если ему предложить краткосрочный кредит в стерлингах или долларах, с большой неохотой и сомнением подойдет к вопросу о том, принимать ли такой кредит. Его долг будет выражен в стерлингах или долларах, но продавать свой товар он будет за марки; его покупательная способность на момент, когда придет время обратить марки в валюту, в которой выражен долг, весьма проблематична. Бизнес теряет свой естественный характер и становится ничем не лучше спекуляции на бирже, колебания которой полностью уничтожают нормальную прибыль от торговли.

Таким образом, существуют три разных препятствия к возрождению торговли: несоответствие внутренних и внешних цен, недостаток коммерческого кредита для частных лиц за рубежом, с помощью которого можно приобрести сырье и материалы, необходимые для создания оборотного капитала и повторного запуска цикла обмена, и беспорядочная валютная система, которая делает кредитную деятельность опасной или невозможной, значительно повышая обычные риски торговли.

Объем наличных денег, находящихся в обращении во Франции, более чем в шесть раз превосходит довоенный уровень. Стоимость франка по отношению к золоту -- чуть ниже двух третей его прежней стоимости; иначе говоря, стоимость франка не уменьшилась пропорционально объему наличной валюты (6*). Такая очевидно более благоприятная ситуация во Франции объясняется тем, что до недавнего времени большая часть ее импорта не оплачивалась, но покрывалась из займов, предоставленных правительствами Великобритании и Соединенных Штатов. В результате появилось желание равновесия между экспортом и импортом, что становится очень серьезным фактором по мере того, как внешняя помощь постепенно прекращается (7*). Внутренняя экономика Франции и ее уровень цен по отношению к объему наличной валюты и обменным курсам в настоящее время основаны на преобладании импорта над экспортом, что не может более продолжаться. Однако трудно представить себе, как можно исправить такое положение без снижения стандарта потребления во Франции, которое, пусть даже и временное, вызовет значительные разногласия.

Положение Италии отличается не очень сильно. Там объем наличных денег в пять или шесть раз превышает довоенный уровень, а биржевая стоимость лиры по отношению к золоту составляет примерно половину довоенной. Таким образом, приведение обменных курсов в соответствие денежной массе в Италии зашло дальше, чем во Франции. С другой стороны, "невидимые" денежные поступления в Италию -- переводы от эмигрантов и расходы туристов -- оказались подорванными; разрушение Австрии лишило ее важного рынка; ее зависимость от иностранного судоходства и от импорта всевозможного сырья оставила ее беззащитной перед лицом роста мировых цен. По этим причинам ее положение весьма опасно, и преобладание импорта над экспортом -- это такой же серьезный симптом, как и во Франции. (8*)

Существующая инфляция и неспособность внешней торговли адаптироваться к изменившейся ситуации усугубляется, как во Франции, так и в Италии, неудовлетворительным состоянием бюджета правительств этих стран.

Во Франции неспособность взыскивать налоги уже стала притчей во языцех. До войны французский и британский совокупные бюджеты, а также средние налоги на душу населения, были примерно равны; однако во Франции не было предпринято достаточно усилий, чтобы покрыть возросшие расходы. За время войны, как показывают оценки, налоги в Британии возросли с 95 франков на душу населения до 265 франков, а во Франции -- с 90 до всего 103 франков. Налогообложение, принятое во Франции на финансовый год, закончившийся 30 июня 1919 года, составило менее половины нормальных бюджетных расходов. Нормальный бюджет на будущее не может быть менее 880 миллионов фунтов (22 миллиардов франков), а может и превышать эту цифру; однако даже ожидаемые в 1919-20 финансовом году налоговые поступления не покрывают и половины этой суммы. Французское министерство финансов не имеет никакого плана или политики относительно того, что делать с этим дефицитом, кроме ожиданий получить средства от Германии в масштабах, которые сами же французские чиновники признают необоснованными. Пока же им помогает продажа военных запасов и того, что осталось от американских войск; они, не задумываясь, даже во второй половине 1919 года финансируют дефицит, выпуская дополнительные банкноты Банка Франции. (9*)

Состояние бюджета Италии, вероятно, чуть лучше, чем у Франции. Итальянские финансы в ходе войны велись более решительным образом, чем французские; гораздо больше усилий прилагалось к тому, чтобы собирать налоги и оплачивать военные расходы. Тем не менее, премьер-министр синьор Нитти в своем послании избирателям накануне всеобщих выборов (октябрь 1919 года) счел необходимым представить общественности нижеследующий анализ безнадежной ситуации: (1) государственные расходы примерно втрое превышают доходы; (2) все промышленные предприятия государства, в том числе железные дороги, телеграф и телефон, работают с убытком; (3) экспорт составляет всего одну четвертую или одну пятую импорта; (4) государственный долг возрастает примерно на миллиард лир в месяц; (5) военные расходы за один месяц все еще больше, чем за весь первый год войны.

Однако, если таково состояние бюджета Франции и Италии, в остальных странах-участниках войны оно еще серьезнее. В Германии суммарные расходы империи, федеральных государств и коммун в 1919-20 финансовом году оцениваются в 25 миллиардов марок, из которых не более 10 покрываются существующим налогообложением. И это без учета платежей за ущерб, нанесенный войной. В России, Польше, Венгрии или Австрии такую вещь, как бюджет, вообще нельзя считать существующей. (10*)

Таким образом, опасности инфляции, описанные выше -- не просто продукт войны, излечение которого начинается миром. Это продолжающееся явление, конца которому пока не видно.

Все это не только не дает Европе начать производить достаточное количество экспортных товаров, чтобы платить за то, что ей нужно импортировать, но и подрывает ее кредитоспособность и возможность пополнить оборотный капитал, необходимый для того, чтобы возобновить цикл обмена; все это, направляя силы экономического закона в сторону от равновесия, скорее чем в сторону равновесия, и поддерживает продолжение существующих условий, а не избавление от них. Неэффективная, безработная, дезорганизованная Европа стоит перед нами, разорванная внутренней борьбой и международной ненавистью, погрязшая в войне, голоде, грабеже и лжи. Есть ли причины рисовать картину в менее темных цветах?

В этой книге я уделил очень мало внимания России, Венгрии и Австрии (11*). Там ужасы жизни и распад общества слишком очевидны, чтобы требовать анализа. Эти страны уже испытывают в действительности то, что для остальной Европы лежит в области предсказаний. Тем не менее, они лежат на огромной территории, обладают значительным населением и представляют собой крайний пример того, сколько страданий может вынести человек и насколько далеко может зайти разложение общества. Но главное -- они служат нам примером того, как в окончательной катастрофе немощь тела переходит в немощь разума. Экономические лишения наступают шаг за шагом, и, пока люди терпеливо переносят их, внешнему миру почти нет до этого дела. Физическая эффективность и сопротивляемость болезням медленно уменьшаются (12*), но жизнь каким-то образом продолжается, пока наконец не оказывается достигнутым предел человеческой выносливости и отчаяние и бешеная злоба выводят страдальца из летаргии, предшествующей кризису. Тогда человек стряхивает с себя цепи обычая. Сила идей -- высшая сила, и он начинает прислушиваться к носящимся в воздухе призывам к надежде, иллюзии или мести. Сейчас, когда я пишу эти строки, пламя российского большевизма, кажется уже угасло, по крайней мере на время, а народы Центральной и Восточной Европы замерли в безмолвном ужасе. Недавно собранный урожай позволяет не думать о худших лишениях; к тому же в Париже объявлен мир. Но приближается зима. У людей не будет ни стремлений, ни повода для надежды. Будет недостаточно топлива, чтобы смягчить разгул стихии и согреть голодающих горожан.

Но кто может сказать, где предел невыносимого или какого руководства люди будут искать в последний момент, дабы избежать удара судьбы?

ПРИМЕЧАНИЯ

[ Страничка Николая Чувахина | Экономическая теория ]